Марина Хлебникова - Проверка слуха

Забудь о христианском прощеньи
и в вечные друзья не зови —
короткое, как бунт очищенье,
замешено на дикой крови!..
Светлы власы — да тёмная кожа!
Плету косу — выходит аркан!
Как будто синеокий Сварожич
взял женку от костра мусульман,
а может, половчанку лихую
добычей приторочил к луке,
и кровь её — степную, глухую —
не вытравить в звенящем виске…
…Не пощажу тебя, осторожник,
подкован конь, ярится камча!
Проложен молодой подорожник
у левого больного плеча!
Пусть свистнет хлыст, одежды марая, —
навек рубцом протянется след!
Запомни: это я выбираю
тот край Вселенной, где тебя нет!

Хочешь, я всё придумаю:
беседку в лиловых сумерках,
сосну в золотых фонариках
и дом из воздушных шариков?..
Придумаю, хочешь, зиму?
Летит она мимо, мимо —
вдоль улиц пустынно–тихих
в хрустальной неразберихе…
На крышу взберусь по лестнице
и солнце поймаю зеркальцем,
свяжу золотые лучики —
и желтый гамак получится.
Гамак привяжу под радугой —
хоть капельку, хоть ненадолго —
но мы с тобой полетаем,
а после — пускай растает…
И пусть будет всё неправильно,
навывортно, неправедно,
придумано — не украдено!
Ведь сказка — начало праздника!
В ней звёзды звенят в бубенчики,
и выдумкой все повенчаны…

Спи, мальчик, на лоб твой дуну я,
и сон до конца додумаю…

Мне хочется туда,
где я не буду нищей,
где тело распылив,
не стоя ни гроша,
без соли и воды,
без копоти и пищи
синичкино крыло
опробует душа!..
Мне хочется туда,
где только звёздной пылью
отмечен будет след,
а более — ничем,
где встретившись с иной
душой, мы вспомним — были!..
Когда? То знает Бог
и ведает зачем!

От нынешних сует,
от пестряди знамён,
от полусытых лет
потянет вглубь времён.
Их норов крут и прост,
как формула воды:
за разговеньем — пост
и честные труды,
на Масленицу — блин,
на Троицу — венок,
на тех, кто ладит клин,
по крайности — клинок,
на тех, кто слишком зряч,
(велели верить — верь!) —
оплаченный палач,
как, впрочем, и теперь.

Ни слов, ни шороха, ни птицы —
песок, пригревший ковыли,
ведёт зыбучую границу
на стыке моря и земли.

И остывает след непрочный,
ненужный, зябкий и босой,
и день дрожит на веках ночи
рассветной млечной полосой…

А дел осталось мало — только выжить
зачем-то, что уму непостижимо…
Отсрочить приговор, не смазать лыжи,
писать, как пропись, крупно и с нажимом
свой монолог, где мало трав и света,
где спит любовь, и нет привычки драться…
Но ненависти, к слову, тоже нету,
а в том, что есть — кто станет разбираться?..

Прости меня, невыплаканный стих,
за то, что суховато и прохладно
жила, росла…
За то, что голос тих,
за то, что неблизка перу баллада,
прости за то, что зреешь ты внутри
и в слово облекаешь кроветворство,
за то, что кровяные пузыри
так далеки изящному притворству,
за то, что ты растёшь из ничего,
и я сама то верю, то не верю…
Прости, как зоопарковому зверю
прощают неприветливость его…

Не помню, как вино шипело,
лишь помню, что вино шипело,
и очень круглая луна
была не синей и не белой,
а бледно–розовой,
она
висела нагло над забором, —
так пацанёнок взрослый шабаш
разглядывает под «хи-хи»…
Вы посвящали мне стихи,
я запивала их «Кагором»,
а мой желудок отвечал
мне недвусмысленным укором!
Мой милый! Я хочу ухи!
Прозрачной, пламенной, обычной,
питательной, непоэтичной!..
«Фи, леди! Ну причем тут тело?»
Но я хочу! Хочу ухи!
Я так хочу её, как Вас
ни разу в жизни не хотела!

Эй, чучельник, зачем тебе опилки?
Кому нужны павлиньи чучела?
Я медяки из старенькой копилки
потрачу на весёлого щегла,
и подержу в руках живую песню,
и отпущу — зачем ей кабала?..

Из вечера в вечер
сзываю ушедших на вече
и стол накрываю
на вечных двенадцать персон…
В тяжелых подсвечниках
быстрые плавятся свечи,
и тени по стенам
дыханью дрожат в унисон…
Я жду — постучат
или просто возникнут из дыма,
коснутся плеча
и заспорят о чём-то своем…
А ночь на исходе —
все звезды осыпались мимо
протянутых рук,
и уже заалел окоём…
И свечи уже
превратились в потёк сталактита,
и ужин остыл,
и пора ненадолго прилечь…
Из вечера в вечер
я жду появленья семита,
и в ветре ловлю
арамейскую вязкую речь,
но Сын Человечий
и иже с ним дом мой обходят,
казня за дневное неверье,
за жизнь без креста,
А ведьмы дневные,
как стрелку меня переводят
на новые сутки,
в которых я снова
не та.