Софья Агранович - Двойничество

Братья Красовы, такие разные, вечно спорящие между собой, оказываются заточенными в выморочном пространстве русской глубинки и в равной мере обреченными. Оба они бездетны, оба ненавидят хозяйство, оба безнадежно любят Молодую. Братьям Красовым, как и Фоме с Еремой, противостоит стихийное народное тело, которое они не в силах понять, но от которого им никуда не деться.

Близнечная модель актуализируется в русской литературе в те периоды, когда над целыми социальными группами, а то и надо всей нацией нависает угроза тотального уничтожения, физической или духовной смерти.

Персонажи здесь выступают как представители "коллектива", "человечества", столкнувшегося с глобальной внесубъектной и внелогической силой. Например, в "Зависти" Ю.Олеши близнецами можно назвать Ивана Бабичева и Николая Кавалерова. Общество видит в них шутовнеудачников. Все попытки героев заявить о себе позорно проваливаются, сталкиваясь с новой советской ритуальностью. Роман завершается своеобразной духовной гибелью персонажей: они "низвергаются" в материально-телесный низ мещанского быта, воплощенный в образе широкой кровати вдовы Прокопович.

Персонажи-близнецы - практически всегда представители социальных низов, причем общественная приниженность героев не обязательно буквальна. Они могут быть "идиотами", парадоксалистами, "шутами", провинциалами, бастардами, эмигрантами и т.д. Так, в романе В.Набокова "Отчаяние" Герман и Феликс - полуславяне - полунемцы. Герман - эмигрант из России, Феликс - бродяга. Феликс нищий. Благополучие Германа тоже весьма шатко. Герман - преступник ( убийца), Феликс склонен к шантажу и вымогательству. Убив Феликса, свою точную, как ему кажется, копию Герман фактически перечеркивает и собственную жизнь. Близнечная пара связана с идеей общей судьбы, как правило, с идеей негативной соборности, когда коллектив в своей минимальной модели (двое) обречен на гибель. Сказанное позволяет поставить вопрос о связи близнечного двойничества и его производных с социальным утопизмом. История русской литературы 20-х годов двадцатого столетия наглядно подтверждает это. В поэмах В.Хлебникова "Труба марсиан", "Ладомир" произведениях, содержащих утопический проект тотального преобразования вселенной, - сама по себе близнечность не присутствует, но зато тема всенародной, в духе Н.Федорова, преобразовательной деятельности порождает образ созидающей светлое будущее массы, "творян", "соборян Ладомира", которых можно рассматривать как "гиперблизнецов".

В произведениях с антиутопической интенцией, например, в "Происхождении мастера" и "Чевенгуре" А.Платонова, вселенская соборность русского авангарда, из которого художник вышел, связывается с темой распада, гибели и смерти. И в этом поле оживает близнечная структура, правда, несколько трансформированная идеей "возвращения в светлое будущее". Эта структура связана с образом Саши Дванова, семантика фамилии которого содержит концепт близнечного двойничества. После краха чевенгурской утопии Саша Дванов буквально уходит в небытие, постепенно погружаясь в озеро Мутево, чтобы узнать тайну смерти. Точно так же кончил жизнь его родной отец. Следует заметить, что тема "вещества жизни" ключевая в мировосприятии писателя. Родная кровь отца, текущая в жилах сына, - залог бессмертия первого, бессмертия в буквальном физическом смысле. Саша и его родной отец - полные двойники, близнецы, в нашем понимании. Они гибнут, как Фома и Ерема, причем физическая гибель, как и в повести XVII века, оценивается прежде всего как гибель души. Тело может сохраниться и продолжать существовать пустое:

"И как будут им третины, выплыли они на крутой бережок, сходились их смотрить многие люди:

Ереме был крив, а Фома з бельмом,

Ереме был плешив, а Фома шелудив,

Брюхаты, пузаты, велми бородаты, лицем оба ровны,

Некто их б... с... един добывал". [54] Русская демократическая сатира XVII века.С.36.

То, что гибель отца и сына Двановых разделена временем и текстами, можно объяснить впадением и автора, и героя в иллюзию возможности рая на земле, их утопическим сознанием. На самом деле время в дилогии замыкается в круг, но это не возвращение к золотому веку, а трагическая зацикленность, связанная с разочарованием в мечте и бессилием в решении проблем мироздания, в частности, проблемы бессмертия.

В тридцатые годы рефлексия на утопизм у Д.Хармса превращается в тему тиражирования пустых людских оболочек. Эти недосубъекты различаются "лишь приметами", сугубо бытовыми и незначительными, и сходны в главном - в своей обреченности на бессмысленную и беспричинную гибель (цикл "Случаи"). Особенно интересна здесь миниатюра "Пушкин и Гоголь", в которой персонажи, наделенные именами классиков, выступают как близнецы, спотыкающиеся друг об друга. Текст имеет драматическую форму, но конфликт здесь мнимый и мелко-площадной. На самом деле текст полностью децентрован. Он не имеет ни "завязки", ни "развязки", начинается ниоткуда и может продолжаться бесконечно. Финальная "ремарка" "Занавес" подобна концовке повести о Фоме и Ереме ("Ерему толкнули, Фому выбросили, Ерема упал в воду, Фома на дно"). Некая сила, сила безличная, характер которой передается назывной конструкцией, обрывает в хармсовской миниатюре злоключения персонажей-близнецов. [55] Об актуальности близнечного стереотипа для мироощущения Д.Хармса свидетельствует его игровая страсть к переодеванию. В частности, сохранилась фотография, запечатлевшая Хармса, который изображает своего несуществующего брата - Ивана Ивановича Хармса, бывшего приват-доцента Санкт-Петербургского университета. См.: Хармс Д. Полет в небеса. Л.: Советский писатель,1991. С.352.