Николай Бердяев - Sub specie aeternitatis

Глубокая антиномия между демократией и культурой, между благами человеческими и благами сверхчеловеческими кажется трагической и неустранимой. И потому нас считают врагами демократии. Так происходит в плоскости позитивно–эмпирической, — рационально, по–видимому, неустранима эта антиномия. Но есть исход религиозный, о котором слишком забывают, которого не хотят видеть. Мещане думают, что в религиозном нет ни одной капли реальности, что это лишь вымысел, которым может забавляться каждый по–своему.

Они не верят во все, что кажется неправдоподобным их самодержавному рассудку, их мещанской трезвости. И торжествуют они призрачно–рассудочную победу над мистическим реализмом.

Только демократия религиозная преодолеет мещанство, спасется от этого яда. Только союз людей во имя Единого Отца не будет мещанским, не обоготворит своего плоского человеческого существования. Только религиозная народная жизнь, когда в сердце народном возгорится любовь к сверхчеловеческим вещам, когда народ с благоговением пойдет в храм красоты безмерной и будет рыцарски служить своей «прекрасной даме», только народная жизнь, совершающая мистерии, сделает демократию благородной, предохранит ее от самодовольства и обоготворения слишком человеческих благ, уничтожит в ней злобу против благ сверхчеловеческих. В идее богочелове- чества, возвещенной Богочеловеком, заключается и правда демократии, — гуманизма, и правда благородной культуры, — сверхчеловеческих ценностей, так как Бог и человечество в ней органически слиты. На пути богочеловеческом человек вырастает не в самодовольного, самообожествляющего, мещанского «сверхчеловека», — он поднимается до Бога, божеское в себе растит, к божескому приобщается и потому становится совершенным, благородным и вечным. Мы мечтаем об органической, творческой религиозной эпохе 3*, когда жизнь народная есть живой организм, в котором все части соединены гармонически, подчинены высшему центру, излучающему свет. И в мечтах своих мы соединяем с подобной эпохой праведную, не мещанскую демократию. Только цветущие органические эпохи свободны, дышат полной грудью, эпохи же чисто критические, раздробленные корчатся в муках механической зависимости, и восставшая личность в них все еще порабощена и разбита.

Эстетика есть великое орудие борьбы против грядущего мещанства и полна она религиозных предчувствий. Тот, кто поклонился красоте, не может уже поклониться самому себе, обоготворить только человеческое, так как, отведав сладкого, не пожелаешь горького. Культивировать в себе эстетические переживания — значит развивать в себе прекрасное, т. е. что‑то высшее, чем я сам, сверхчеловеческое начало, приближающее к Богу. Мораль может сделаться орудием мещанства, самовлюбленности, может привести к обожествлению человека, но красота никогда. Человеческая злоба, человеческое самолюбие умирает в сердце человеческом, когда оно склоняется перед красотой, перед прекрасными предметами, прекрасными делами, прекрасными творениями искусства. Тут мистическая точка, в которой субъективные переживания сливаются с объективными ценностями. Мы знаем хорошо, что демократическая мораль прививает сердцам человеческим не только справедливость и праведный гнев, но и грубость, злобу и неблагородство; истинная же эстетика всегда ведет к благородному смирению перед Высшим, перед чудесами Его и ближе подводит к мечте о любви. Как прекрасны, как притягательны образы Марии, сидящей у ног Христа и слушающей Его, и грешницы, целующей ноги Христа и расточительно обливающей их миром! 4*

Вот мистическая эстетика, спасающая мир.

Судьба демократии зависит в значительной степени от эстетической жизни народа, от всенародного культа красоты, благоговейного поклонения прекрасным вещам, от всенародного искусства, от всенародного украшения жизни. Но эстетическая жизнь народа, его служение красоте не может быть отвлечено от религиозного центра, эстетика народная не может и не должна быть «отвлеченной». В религиозной эстетике мы видим великий акт самоотречения, вольного отказа от того, чтобы себя, человеческое, за Бога почитать, и высшее утверждение своей бо- гочеловеческой личности, высшее блаженство в слиянии с Богом. Что красота спасет мир, это истина религиозная, от мещанства охраняющая. Горе тем демократам, которые боятся красоты, видят в ней врага демократической правды. Они же обыкновенно и религии боятся, и Бога не взлюбили, так как слишком привязались к человеческому, временному, относительному, человеческое сделали своей последней страстью. И забывают, что Богочеловек соединил любовь к человеку с любовью к Богу, любовь к людям выводил из любви к Богу. И личность, и свободу, и любовь губит Великий инквизитор, искушающий нас соблазнами, отвергнутыми Христом в пустыне, соблазнами царства мира сего, царства мещанства.