Даниэла Стил - Клуб холостяков

Адам не припоминал, чтобы мать хоть раз сказала, что любит его, или хотя бы приласкала. Он всегда был для нее источником раздражения и недовольства. Самое лучшее, что он видел от родных, – это полное игнорирование. Худшего было куда больше: нотациями, выволочками и оплеухами сопровождалось все его детство, да и сейчас мать при каждом случае поносила его, сорокалетнего мужчину. Единственным пунктом программы, который с годами пришлось исключить, была порка.

– Итак, Адам, с кем ты сейчас встречаешься? – поинтересовалась мать, когда Мэй подала салат.

Он догадался, что тяжелая артиллерия пущена в ход раньше обычного в наказание за то, что он не явился в синагогу. Как правило, эта тема приберегалась на сладкое, к кофе. Он уже давно усвоил, что подходящего ответа на этот вопрос не существует. Сказать правду означало навлечь на себя еще больший гнев.

– В данный момент ни с кем. Я в последнее время очень занят, – ответил он.

– Ну, конечно, – сказала мать, решительно встала и подошла к журнальному столу. В свои семьдесят девять она была стройна и в хорошей форме. Отец тоже был крепок, хотя ему уже стукнуло восемьдесят.

Она взяла в руки номер «Инкуайер» и пустила по столу, чтобы никто, не дай бог, не пропустил. Должно быть, она приберегала этот номер специально ради такого дня, чтобы порадовать всех, а не только Адама. Там была фотография, сделанная на концерте Вэны. Рядом с Адамом оказалась запечатлена девушка с широко раскрытым ртом и мечтательно зажмуренными глазами, в кожаной курточке нараспашку и выпирающим под тонкой блузкой бюстом. На ней была такая короткая юбка, что, казалось, она забыла ее надеть.

– А это кто такая? – спросила мать таким тоном, будто уличила его в страшном преступлении.

Адам непонимающе смотрел на снимок и наконец узнал Мэгги, девушку, которую пристроил в кулисы и которую потом проводил до самого дома, надеясь на приятное завершение вечера. Ему захотелось сказать матери, что беспокоиться не о чем, поскольку переспать с Мэгги не удалось, а стало быть, это не считается.

– Какая-то девушка, с которой я оказался рядом на концерте, – равнодушно ответил он.

– Ты разве на концерте не с ней был? – Мать, похоже, испытала разочарование.

– Я был с Чарли.

– С кем, с кем? – Мать всегда делала вид, что не помнит, кто такой Чарли. Адам же воспринимал этот дешевый прием как очередной выпад по отношению к нему.

– С Чарльзом Харрингтоном. – Он хотел добавить: «Которого ты прекрасно знаешь».

– А-а, с этим. Голубой, наверное? До сих пор не женат. – Один – ноль. Ситуация возвращена под контроль. Если сказать, что он не голубой, она спросит, откуда такая уверенность, а это уже можно использовать как очко в пользу обвинения. А если отбросить осторожность и согласиться с ее предположением, то аукнется потом. Адам уже пробовал такую тактику. Лучше всего промолчать. Он улыбнулся Мэй, которая как раз принесла булочки, и та подмигнула Адаму. Его единственная союзница, она всегда была на его стороне.

Когда ужин наконец закончился, у Адама было чувство, будто он несколько часов просидел в аду.

Родственники вернулись в гостиную и заняли те же кресла. Адам понял, что это выше его сил. Он подошел к матери – на случай, если той вздумается его обнять. Такое, впрочем, случалось редко.

– Прости, мам, у меня страшно разболелась голова. Похоже, мигрень. Мне еще ехать обратно, я, пожалуй, двинусь. – У него было одно желание: немедленно кинуться к двери и вырваться на волю.

Мать поджала губы и смерила его долгим взглядом, потом кивнула. Он уже сполна получил за то, что не пошел в синагогу. Теперь может идти. Свою роль он исполнил – роль мальчика для битья и козла отпущения. Эту роль мать возложила на него пожизненно за то, что имел наглость появиться в ее жизни тогда, когда она уже решила, что детей больше не будет. Он неожиданным и непрошеным образом покусился на ее званые чаепития и игру в бридж и должен это искупить. И будет искупать всегда. Адам был для матери источником всяческих неудобств и никогда – радости. Она задавала тон всей родне. Четырнадцатилетним подростком Бен с ужасом узнал, что мать снова беременна. Шэрон, которой было девять, была возмущена покушением на ее безмятежное существование. Отец все время проводил в гольф-клубе, и его реакция на третьего ребенка неизвестна. В качестве отмщения Адама фактически препоручили заботам няньки, родных он почти не видел. В конечном счете это оказалось для него благом. Няня, растившая его до десяти лет, любила его, была к нему добра и заботлива и вообще сохранилась в его воспоминаниях детства как единственный близкий человек – до его десятилетия, когда ее в одночасье рассчитали, не дав даже проститься с мальчиком. Адама до сих пор мучил вопрос, что с ней стало потом, но, поскольку няня уже и тогда была немолода, надо полагать, ее уже нет в живых. Его не отпускало чувство вины за то, что не пытался ее разыскать, хотя бы написать и поблагодарить за все.