Дик Портер - Преданное сердце

— Теперь посмотрим, что скажут наши немцы, когда меня увидят, — произнесла она, и хотя я был уверен, что немцы даже не заметят ее обновок, то, что Надежда думает иначе, меня обрадовало.

— А. теперь я хочу посидеть и покурить, — сказала Надежда.

В кафе, расположившемся на самом верху старинной каланчи, Надежда заказала себе чашечку кофе с двумя кусками Schwarzwalde Kirschtorte. [41] Шварцвальдского вишневого торта (нем.).

— Расскажите мне еще про Америку, — попросила она. — Где вы живете? Что у вас за семья?

— Может, хотите посмотреть фотографии?

Надежда даже отложила сигарету, когда я вытащил из бумажника пачку довольно-таки потрепанных фотографий — как будто я таскал их с собой не год и не два. Фотографии эти я получил только утром от капитана Мак-Минза.

— Вот это наш дом. Вообще-то мы думаем приобрести что-нибудь поменьше — такие хоромы нам совсем не нужны.

На снимках был изображен «Билтмор» — особняк семейства Вандербилтов в Эшвилле — курортном городке в штате Северная Каролина.

— Вот это — ваш дом?

— Боюсь, что да. Хотя, надо сказать, он не каждому придется по вкусу. А вам как — нравится?

— Сколько же у вас комнат?

— Право, не знаю. Не считал.

— И сколько человек в нем живет?

— Значит, так: родители, две сестры и еще брат. Ну и, конечно, слуги.

— Слуга?

— Да, чтобы содержать такой дом, нужно много народу. Впрочем, постоянно с нами живут всего десять-пятнадцать слуг, а остальные — приходящие.

— А какие-нибудь семейные фотографии у вас есть?

— Да, вот мама с папой, вот сестра, вот брат. Это мы все вместе в Нью-Йорке, на отдыхе. — Я не имел ни малейшего представления, что это были за люди и где капитан Мак-Минз их откопал, но по внешности они вполне годились для рекламных плакатов. — Вон там, сзади, — Манхэттен. А это мы в Сан-Франциско. А вот здесь — дома.

— А вас самого почему тут нет?

— Я снимал. А вот и я.

Я заранее подложил в пачку фотографию, запечатлевшую нас с Сарой Луизой в саду у Колдуэллов. Поскольку на снимке была видна только мраморная скамья, на которой мы сидели, да кусты живой изгороди, он вполне мог бы быть сделан и в "Билтморе".

— А кто эта девушка?

— Так, одна знакомая.

— Вы до сих пор с ней дружите?

— Да нет. Она хотела, чтобы мы поженились, но я к этому еще не был готов. Меня не покидало чувство, что надо ждать другую.

— Она красивая.

— Да, пожалуй. Но вы еще красивее.

Надежда рассмеялась, закашлявшись от дыма.

— Красивая? Да что вы! Это вы все нарочно говорите. У меня одно-единственное платье, а в парикмахерской я не была уже бог знает сколько времени. Вот приведу себя в нормальный вид — тогда посмотрите. Я ведь и вправду умею быть красивой.

— Да нет, я действительно так думаю. Вы и сейчас красивая.

Засмеявшись, Надежда пожала мне руку. Когда мы вышли из кафе, я повел Надежду в сторону парка.

— Куда мы теперь? — спросила она.

— Немного пройдемся, чтобы нагулять аппетит.

— Я на свой аппетит не жалуюсь, а гулять нет настроения.

— Хотите поужинать прямо сейчас?

— Я хочу посидеть и покурить.

Мы направились в гриль-бар "Ганс Арнольд", который примыкал к ресторану "Кайзер келлер" и считался самым роскошным заведением во Франкфурте. Нас провели в уютный закуток, где все было обито кожей. Бесшумно забегали официанты, на столе появились аперитивы, а Надежда безостановочно курила. На ужин был суп из бычьих хвостов с мадерой, салат из омаров и телячьи котлетки. Удивительно, но Надежда даже не поморщилась, когда к телятине подали ягодное вино. В лагере, когда ей приносили какое-нибудь блюдо, она обыкновенно отсылала его на кухню, а к тому, что все-таки оставалось на столе, едва притрагивалась. Здесь же она уплетала еду за обе щеки. Когда под конец принесли портвейн, Надежда спросила:

— Хэмилтон, когда вы впервые увидели меня в лагерной столовой, какое у вас сложилось впечатление обо мне, о моем поведении?

Я проглотил кусочек камамбера и глубоко задумался, потом ответил:

— Знаете, мне тогда показалось, что вы — красивая женщина, которую подвергают жестоким испытаниям и которая хочет свести счеты со своими обидчиками. По глазам было видно, какая у вас чувствительная натура. Мне было ясно, что на самом деле грубость вам чужда — просто вы сопротивлялись единственным доступным вам способом. Вся вина лежит на нас — на тех американцах, которые вас допрашивали.

Ее глаза наполнились слезами:

— Неужели ты еще тогда понял меня, что на самом деле я совсем другая?