Санта Монтефиоре - Шкатулка с бабочкой

— Вы так правы, — согласилась Эстелла и стала рассказывать Мариане о своих ощущениях, когда он рос внутри нее.

Обе женщины заговорили на равных, затронув тему об обязанностях матери, о радостях и печалях, являвшихся непременными атрибутами привилегии материнства.

— Мы ощущаем их боль и их удовольствие. И не можем ничего с этим поделать, это наш удел, — сказала Мариана, вспоминая Рамона и разрыв его брака. — Но они — самостоятельные личности и должны сделать свой собственный выбор. Мы можем только советовать и находиться рядом, когда им плохо. Материнство — это самый прекрасный дар жизни, и я очень счастлива быть женщиной, — закончила она и улыбнулась Эстелле.

— Я тоже, — откликнулась Эстелла, улыбаясь ей в ответ.

Когда наконец Мариана встала, собираясь уходить, полуденное солнце уже взобралось высоко в небо. Она взглянула на часы и поняла, что просидела здесь больше полутора часов.

— О Господи, только посмотри на часы! — воскликнула она, отдавая ребенка матери. — Ангелито, должно быть, голоден.

— Он всегда голоден. Думаю, что он станет крупным мальчиком, — сказала она, нежно целуя его.

— Спасибо, что разрешила мне полюбоваться им, — с благодарностью произнесла Мариана. — Он действительно очень славный.

— Для меня это было удовольствие, — ответила Эстелла. — Спасибо, что навестили.

Мариана отошла не более чем на десять шагов от дома, размышляя о восхитительном младенце по имени Ангелито, когда, сунув руку в карман, нащупала в нем серебряное ожерелье, купленное для Эстеллы. Она вздохнула, расстроенная собственной забывчивостью, и повернула обратно. Эстелла уже зашла в дом, и Мариана, остановившись у дверного проема, не знала, следует ли ей постучать или просто войти. Она нежно улыбнулась, услышав радостно возбужденный голос Эстеллы, играющей со своим ребенком.

— Рамонсито, мой маленький ангел Рамонсито, — смеялась она, а ребенок пищал и гукал ей в ответ.

Улыбка стала медленно сползать с лица Марианы. Она затаила дыхание, чувствуя, что кровь отливает от головы к пяткам, заставляя ее застыть на месте, в то время как единственным ее желанием было бежать со всей скоростью, на которую способны ее старые ноги. Когда Эстелла еще раз назвала ребенка по имени, у Марианы не осталось никаких сомнений, что она все точно расслышала и сделала правильный вывод. С большим усилием она развернулась, как можно быстрее и как можно тише, и поспешила к машине, чувствуя стук в висках, сопровождаемый внезапным спонтанным потоком множества неприятных мысленных образов.

Оказавшись в автомобиле, она вцепилась в руль, ощущая, что сердце бьется в груди обезумевшим мотыльком, будто она только что стала свидетелем преступления. Дрожащей рукой она повернула ключ зажигания. Только выбравшись на открытую дорогу, смогла она перевести дыхание. Отцом ребенка Эстеллы оказался не кто иной, как ее собственный сын, Рамон. В этом не было никаких сомнений. В ее мыслях тут же сложилась цельная картинка происшедшего. Камера в голове снова сфокусировалась, и она смогла ясно увидеть события предыдущего лета. Таинственным любовником Эстеллы оказался Рамон. Он соблазнил ее и покинул беременной. Подобное жестокое, безответственное поведение вовсе не было свойственно представителям лишь низших классов, как утверждал Игнасио, на это оказался способен и их собственный сын, их плоть и кровь. Мариане была отвратительна сама мысль об адюльтере. Очевидно, что они живут вместе, ведь Эстелла никак не могла быть единственной владелицей такого роскошного дома. Теперь-то она понимала, почему девушка не решалась показать ей ребенка и выглядела такой смущенной. Понятно, что вещи Рамона разбросаны по всему дому. Мариана вспомнила Элен, внуков, и ее накрыла волна обиды и сожаления. Когда горькие слезы затуманили ее старые глаза, она вынуждена была остановить машину на обочине и дать волю слезам. Она не могла понять Рамона, но любила сына и отчаянно пыталась как-то оправдать его действия. Она винила Элен за то, что та бросила его в объятия Эстеллы, и Эстеллу, за то, что та оказалась слишком красивой и он не смог устоять. Но ее рассудок противился принять все эти жалкие аргументы, подсознательно крича ей, что Рамон виновен. Он стал жертвой собственного эгоизма. Он преднамеренно жертвовал всеми, кого любил, ради эфемерной свободы, которая неизбежно оставит его одиноким и полным раскаяния. А Эстелла окажется всего лишь очередной жертвой, которую он тоже потом покинет.