Санта Монтефиоре - Шкатулка с бабочкой

— У тебя, наверное, есть более важные дела, — ответила она, не желая быть навязчивой.

— Сейчас ты говоришь, как Иа-Иа. Постарайся быть похожей на Винни-Пуха или на Тигру. Хотя, — он улыбнулся, — ты больше походишь на Пятачка.

— Это что — комплимент?

— Безусловно. Пятачок — отличный парень. Так как насчет променада в соседний лесок?

Федерика редко видела Сэма. Он окончил школу и в течение года путешествовал, прежде чем поступить в Кембридж. Долгие каникулы он обычно проводил в путешествиях, а уик-энды — в Лондоне на вечеринках. Приезжая домой, он задерживался здесь не более чем на пару дней, запершись в библиотеке Нуньо или проводя время в жарких дискуссиях с отцом. В такие периоды Федерика мчалась по дороге на велосипеде с трепетом ожидания в сердце, надеясь, что его бело-зеленый автомобиль окажется припаркованным у дома, указывая, что он приехал. Когда это место пустовало, она не теряла надежды и рассчитывала, что он может появиться во время ее визита и этим приятно всех удивить. Но такое случалось крайне редко.

За предшествующие семь лет влюбленность Федерики в Сэма не исчезла и не уменьшилась. В сущности, она даже стала сильнее в связи с тем обстоятельством, что ей так редко удавалось его видеть. Она понимала, что он слишком взрослый, что он видит в ней лишь близкую подругу своей младшей сестры, но, несмотря на это, продолжала мечтать о нем. Молли и Эстер были полностью в курсе этой ситуации. Впрочем, об этом была осведомлена вся семья, и все они находили такую привязанность очаровательной, даже сам Сэм, самомнение которого вовсе не было равнодушно к румянцу, вспыхивавшему на щеках тринадцатилетней девочки. Но никто и никогда не говорил на эту тему в присутствии Федерики. Она была слишком застенчивой и беззащитной для свойственного их семье особого типа юмора.

Было тепло. Подснежники заполонили землю, как фиолетовая река, мерцающая на ветру, прорывая покрывало прошлогодних листьев и торжественно провозглашая возвращение весны. Сэм стащил с себя свитер, обвязал его вокруг пояса и остался в одной рубашке с расстегнутыми манжетами, беспечно болтавшимися на руках. С ними на прогулку увязался и Троцкий, вальяжно обнюхивавший кусты и задиравший ногу везде, где только было можно.

— Я обожаю это время года: ароматы такие насыщенные, деревья распускаются. Только взгляни на эту зелень, она ведь кажется просто нереальной, правда? — сказал он, потянув цветущую ветку дерева и вдыхая ее запах.

— Это прекрасно, — ответила она, следуя за ним по тропинке, петлявшей среди деревьев.

— Я помню, когда ты появилась у нас, — сказал он.

— Я тоже. Я тогда чуть не утонула в озере.

— Не слишком вдохновляющее начало, — усмехнулся он.

— Но потом было лучше. Все стало лучше, но сейчас все снова плохо.

— Тебе не хватает Чили? — спросил он, замедляя шаг, чтобы она могла догнать его, поскольку тропа расширилась и теперь им можно было идти рядом.

— Мне не хватает отца, — искренне ответила она, подавляя рыдания. — А Чили — это не более чем стершееся из памяти воспоминание. Но, думая о Чили, я думаю о своем отце.

Сэм сочувственно улыбнулся. Он прекрасно знал, что она никогда не говорит об отце. Нуньо считал его бессердечным, а Иниго — безответственным. Только Ингрид была на стороне Рамона и верила, что нельзя говорить о нем, основываясь только на том тривиальном факте, что он недостойный отец, предавший свою семью.

Когда семь лет назад Рамон покинул Польперро, все остались буквально наэлектризованными его внезапным визитом. Федерика гордо говорила о нем при каждой возможности, уверенно ожидая его следующего появления. Она рассчитывала, что, возможно, наступит день, когда он приедет, чтобы остаться навсегда. Она писала ему длинные письма, подписанные с любовью и отправленные с надеждой. Он написал для нее поэмы и роман, посвященный «моей дочери», о девушке Топакуай, жившей в Перу, но никто из Эплби не мог ничего из этого прочитать, кроме Нуньо, имевшего базовое знание испанского, благодаря тому, что он свободно владел итальянским. Потом письма стали приходить все реже, а затем их поток практически иссяк. Не было ни внезапных визитов, ни телефонных звонков. Федерика хранила его письма в шкатулке с бабочкой, которую прятала под кроватью. Почти бессознательно она стала окутывать образ отца покрывалом тайны. Она перестала упоминать о нем и уже никому не показывала свою любимую шкатулку. Она спрятала память о нем в молчаливых лабиринтах своих воспоминаний, где только она одна могла его навещать. Единственной персоной, для которой было сделано исключение, являлась Эстер, честно хранившая все ее секреты. Она даже ухитрилась утаить их от Молли, всячески пытавшейся выведать их у сестры. Но Эстер была непреклонна и очень гордилась верностью данному подруге слову.