Виктория Клейтон - Дикие сердцем

— О Боже, она удивительно уродлива!

— Ты прав, она уродлива, но является символом того, что мне дороже всего на свете.

— Не слишком ли долго мы едем? — Я всмотрелась в забрызганное грязью окно автомобиля. Мы тряслись в «ленд ровере» по разбитой проселочной дороге среди густо растущих деревьев. — Мне казалось, что от Падвелла до Торчестера только пятнадцать миль. Назвать эту тропинку дорогой было бы слишком смело. Вряд ли здесь смогли бы разминуться даже два велосипедиста.

Как будто в подтверждение моих слов из-за поворота показался дряхлый трактор. Гай резко крутанул руль влево. Машина съехала на обочину. Меня сильно качнуло. Хлоя, голова которой покоилась на моих ногах, ударилась о дверную ручку.

— Успокойся, Хлоя! Довольно, замолчи! — Хлоя продолжала рычать, обнажив черные десны и огромные желтые клыки. — Здравствуй, Пламроуз! Не видел тебя целую вечность. Как дела? — Гай заглушил мотор, чтобы услышать ответ.

Мое настроение, и без того мрачное, ухудшилось до предела.

— Доброе утро, мистер Гай, — Пламроуз говорил очень медленно, с трудом подбирая слова. — Я болел. Снова был у доктора по поводу своей груди. — Он похлопал ладонью по груди не без гордости. — Не был дома со дня Святого Михаила. Лежал в больнице как паинька. Кашель не давал мне дышать. Я боялся, что выплюну свои чертовы легкие по кусочкам.

Пламроуз разговорился. Он долго рассказывал о том, как его лечили, какая у него мокрота и прочие увлекательные подробности болезни. Мне стало скучно почти тотчас. Гай же выслушивал откровения Пламроуза, выражая искреннюю заинтересованность. Его кротости позавидовал бы приходской священник. Пламроуз закончил повествование о своих страданиях и плавно перешел к рассказу о болезнях миссис Пламроуз и о грустной истории о заболевшем отитом неизвестном мне Билли. Судя по словам Пламроуза, все члены его семейства вот-вот могли стать инвалидами. Я сидела прямо и глупо улыбалась. В действительности мне хотелось обхватить голову руками и застонать.

Нам понадобилось почти два часа, чтобы осмотреть коттедж. Многие вещи, особенно книги и фарфор, следовало тщательно обследовать. Восхищение вызвали у меня небольшие, выполненные во французском стиле часы, которые стояли на мраморной подставке. Подставка была украшена позолоченными фигурками: влюбленная парочка с одной стороны и малютка Купидон — с другой. Гай завел часы. Как только стрелки сошлись, Купидон поднял руку и ударил золотой стрелой в крохотный колокольчик. На стене над часами висела картина. На ней была изображена одинокая овца на зеленом холме. Я была почти уверена, что картина принадлежит перу Томаса Сиднея Купера [19] Томас Сидней Купер (Thomas Sidney Cooper, 1803–1902) — английский живописец. . За очень узкой, словно от шкафа, дверцей обнаружился лестничный пролет. Я пришла в странное возбуждение. Лестница вела в небольшую комнату со скошенной стеной и тремя полукруглыми окнами. Крашеная металлическая кровать стояла посреди комнаты под белым муслиновым балдахином. Под ним было полно паучьих гнезд. Одна подушка была примята, одеяло и простыни сброшены на пол, словно кто-то вскочил второпях и не успел привести постель в порядок. Изящный комод орехового дерева и платяной шкаф оказались пустыми. На вешалке возле двери висела прозрачная ночная рубашка ярко-розового цвета с множеством лент и бантов на груди. Очевидно, рубашку не заметил тот, кто собирал крестную Виолы в дорогу. На ночном столике стоял фужер для шампанского с засохшим на хрустальных стенках содержимым. Рядом — открытый томик стихов Данте Габриеля Росетти [20] Данте Габриель Росетти (1828–1882) — итальянский поэт-романтик. . Старушка тянулась к прекрасному до последнего момента, несмотря на то что уже была не в состоянии запомнить, какой день недели.

Гай помогал, не жалея сил. Он сделал опись кухонных принадлежностей, не поленился пойти в сарай и переписать садовый инвентарь, выискивал подписи художников на картинах и клейма на фарфоре. Когда мы, наконец, закончили, я запаковала свою зубную щетку и гребень для волос и попросила Гая подбросить меня до станции Парсли Хилл.

— Конечно, я подвезу тебя, если хочешь, но станция — не самое подходящее место для ночевки. Поезд на Лондон будет только завтра в девять тридцать утра, — пояснил Гай загробным тоном.

У меня не было сомнений в том, что он смеется надо мной.

— Что? Ты хочешь сказать, что больше не будет ни одного поезда? Я не верю!