Бэтси Нант - Все реки текут - 2

Дели даже подумала: может быть, взять с собой в Мельбурн Мэг, как она брала дочь в свою поездку в Авока-Стей к мисс Баретт? — тогда Мэг прекрасно понимала, что причина их путешествия не только и не столько мисс Баретт, а Аластер Рибурн.

Но Дели отказалась от мысли о путешествии с дочерью, словно оттолкнула спасательный крут: да, они уже взрослые, и ей не стоит слишком беспокоиться за детей.

Но все же Дели чувствовала, что что-то непонятное и соблазнительное словно тянуло ее в Мельбурн или ждало ее там? Возможно, она надеялась, что посещение Национальной галереи вдохнет в нее новую жажду творчества, как говорится: «новый творческий период возник у мастера кисти от переоценки своих прошлых художественных достижений». «Наверное, так когда-нибудь напишут художественные критики о моем творчестве», — подумала Дели и улыбнулась своим мыслям.

Только вопрос: возникнет ли этот новый творческий период? И какой он будет: розовый, голубой или серый? Она с иронией относилась, когда училась в художественной школе, к так называемому «розовому периоду» новомодного в Европе Пикассо, который ей страшно не нравился своим позерством и умничанием.

«Любовный период», или лучше назвать его «период разлуки»?» — подумала Дели и прикусила нижнюю, более алую, чем обычно, губу.

Она так и не написала «Кроликов, скачущих по берегу». Сейчас у нее возникло желание написать что-нибудь гораздо более живое, более одухотворенное, может быть, даже попробовать написать портрет Максимилиана? Но от этой мысли она сразу же отказалась, почему-то испугавшись: она вспомнила, как писала портрет Несты, с каким воодушевлением, жаром, а потом… выколола портрету глаза. Может быть, с того мгновения она и испытывала некоторый ужас перед портретами, даже набросками лиц, считая, что своим неудачным портретом она может каким-нибудь непостижимым образом навредить тому, с кого портрет написан, — опять эти приметы тетушки Эстер, в которых было что-то от лубра.

И все же ей очень хотелось посетить Национальную галерею, и вовсе не из-за того, чтобы посмотреть на свою «Жену рыбака». Она вспомнила, как в детстве тщательно вырезала репродукции из иллюстрированных журналов, и перед ее удивительно цепкой зрительной памятью вновь всплыли ее любимые пейзажи: «Летний вечер», «Пруд в Коулрейне» Луиса Бувелота, «Восход луны» Дэвида Дэвиса и конечно же «В разгар знойного полудня» Стритона. Дели увидела все эти картины своим внутренним взором, словно они висели на незримой стене галереи ее памяти, поменяла картины местами, перевесив их чуть выше и чуть просторнее — и вновь пришла к своей прежней убежденности: да, Бувелот — первый художник этой страны. Только он может написать эвкалипт во всей его неповторимости и специфической ароматной воздушности, а эвкалипт для нее, да и почти для всех коренных австралийцев был символом их страны.

Но вот у Стритона потрясающе получалось жаркое австралийское лето, пронзительные небеса, уходящие в бесконечность, золотые закаты, и странно, но ему как-то удавалось выжженную солнцем траву делать живой и золотистой, словно она была солнцем на закате. Этого волшебства Дели проделывать еще не могла.

Дели прищурилась, как Максимилиан, глядя на свою воображаемую стену с любимыми полотнами, и медленно, словно сомнамбула, пошла, пробираясь чуть ли не на ощупь между крытыми брезентом машинами.

Она была одна на палубе этим тихим поздним вечером, или ей только казалось, что одна? Во всяком случае, она отгородилась своей воображаемой галереей от окружающего мира, от всех звуков начинавшейся ночи и чувствовала, что вот-вот ее должно ну если не посетить вдохновение, то должно возникнуть нечто удивительное и прекрасное в ее душе.

Ах, как бы она хотела, чтобы сейчас у нее начал зарождаться новый период ее творчества!

Она подошла к кожуху колеса и, положив на него ладони, ощутила теплоту металла, медленно остывавшего от жаркого дневного солнца, и тут же, взглянув на воду за бортом, где резвились, выпрыгивая из воды, маленькие рыбки, увидела другую картину: она в залах Общества художников штата Виктория. Их картины тоже были проникнуты атмосферой Австралии, но, как ни странно, она подумала, что все художники этого штата словно сговорились, в каждой картине она почувствовала импрессионистические тенденции. Хоть ей и нравился импрессионизм, но сама она боялась писать в этой манере, боялась, что это будет выглядеть подражательством.