Бэтси Нант - Все реки текут - 2

— И ты не будешь ему мстить, ты обещаешь? — недоверчиво спросил Максимилиан.

— Зачем Омару мстить, Омар совсем хороший повар, зачем кому-то мстить? — быстро заговорил он, низко кланяясь, видимо, для того, чтобы Максимилиан не смог заглянуть в его глаза.

Максимилиан достал из кармана брюк свой заметно похудевший за последний день бумажник и, вытащив из него пятьдесят фунтов, протянул Омару:

— Я должен быть абсолютно уверен, что, когда мы вернемся, все будут живы и здоровы и даже, может быть, веселы и, желательно, счастливы.

Омар быстро взглянул в его глаза и не менее быстро выхватил из рук Максимилиана деньги:

— Господин и госпожа совсем может быть уверен.

— Но господин совсем не уверен сейчас, — сощурился Максимилиан.

— Клянусь Шивой! Клянусь матерью Кали, Омар не будет потрошить господина Гордона, словно барашка, — сказал Омар, снова кланяясь и прижимая сложенные руки к груди.

— Даже так? Я начинаю тебе верить, Омар. А кто они такие — твои родители?

— Нет, это грозный бог Шива и наша богиня Кали, нет клятвы страшнее, пусть господин верит мне!

— Ну я так и передам Филадельфии, договорились? — весело сказал Максимилиан и похлопал Омара по плечу.

Дели металась по каюте, заламывая руки. Она чувствовала себя совершенно беспомощной и подавленной случившимся. Мысли никак не хотели связываться в логическую цепочку и по-прежнему хаотично разбегались, она сейчас уповала только на Максимилиана, временами останавливаясь и прислушиваясь, что происходит на палубе. Но, казалось, на всем пароходе не было ни единой живой души: Бренни и Алекс наверняка уже спали; Мэг, как обычно, наверное, вышивает, что она прилежно проделывала почти каждый вечер перед сном; Гордон, похоже, прекратил рыдать; но вот Омар и Джесси? Возможно Омар, перемыв посуду, тоже прилег. А Джесси? Скорее всего, она заперлась в каюте Гордона и никого не пускает Естественно, нужно сейчас к ней пойти, попытаться успокоить, но Дели не могла, она не могла найти в себе силы куда-либо идти, тем более говорить о чем-то.

Снова ноги стали слегка подрагивать, опять в них по явилась отвратительная слабость.

Она вновь замерла, настороженно прислушиваясь, и не услышала ни единого шороха, ни единого звука, только за бортом раздался всплеск большой рыбы, выпрыгнувшей из воды за комаром. Дели взглянула в окно, вода была почти черная, значит, луна вновь зашла за облака. И в этой оглушительной тишине, казалось, прямо за дверью, раздался истошный вопль Гордона, сковавший Дели холодом ужаса.

— Он женат, Джесси, ты слышишь?! Твой Омар женат! Ты зря надеешься на что-то!

Дели хотела броситься к дверям и в изумлении поняла, что ноги совершенно не двигаются — она не могла сделать и двух шагов!

— Ну и что, я знаю!.. Я знаю… Зачем кричать об этом на весь свет? — раздался тихий мелодичный голос Джесси.

Она неслышно подошла к нему, пробравшись между машин, стоявших на палубе, и сейчас смотрела на него широко распахнутыми глазами. Она уже переоделась в светлое клетчатое платье Мэг, и белое пятно ее платья сейчас, словно призрак, висело в воздухе на брезентовом черном фоне.

Ночь была беззвездной, луна расплывчатым бледным пятном едва пробивалась сквозь свинцово-серые облака.

— Знаешь? — изумился Гордон, глядя на ее совершенно темные черты лица, на котором, казалось, сами собой светились большие глаза.

— Да, знаю… Ну и что?

Максимилиан влетел в каюту и крепко обнял Дели, прижав ее щеку к своей шее; она от этого крика, от ужаса так и не могла сойти с места.

— Дели, все улажено, все в порядке, тебе не о чем беспокоиться, — сказал он своим низким, хрипловатым голосом, глядя в потолок каюты.

— А это что? Что с ним? — прошептала Дели. — Что с Гордоном?!

— Все в порядке! Я же говорю! Вот увидишь, завтра утром все будет прекраснее, чем прежде, ничего не случилось, я тебя уверяю. Мы спокойно можем ехать хоть на край света. А это… — Максимилиан прислушался, но все было объято молчанием. — Это молодость резвится, ну неужели не понимаешь? — проворковал он и поцеловал Дели в щеку.

Ужас этой ночи миновал.

Светлая утренняя полоска зари над длинным забором фабрики Шереров становилась все светлее, а розовые и голубые утренние оттенки приобретали все большую насыщенность и яркость. Над водой стелился густой туман. С противоположного берега послышались трели тростниковой птицы.

Солнце всходило.

Все вокруг замерло, словно не хотело просыпаться, и природа, казалось, сонно прислушивалась к легкому, все усиливающемуся шуму, который рос и ширился, — это начал просыпаться Маннум. Над фабричной трубой появился синеватый дымок, который уходил прямо в высокое темно-синее небо.