Нора Робертс - Жертвопроношение

Ева тоже жила с этим и тоже боялась. Но она боролась, не позволяя этому себя сломить.

- Насколько сильное влияние отец оказывал на вашу жизнь?

- Чрезвычайно сильное. Вы умеете вести расследование, лейтенант, и я уверен, что вы просмотрели все дела внимательно. Вы наверняка поняли, что он был харизматической личностью. Страшным человеком. Человеком, поставившим себя выше всех законов. В подобной непробиваемой наглости даже есть какая-то привлекательность...

- Да, для некоторых зло привлекательно.

- Совершенно верно. - Чез усмехнулся. - Вы это прекрасно понимаете, поскольку вынуждены постоянно сталкиваться с этим. Мой отец был человеком, с которым нельзя.., бороться - ни на физическом, ни на психологическом уровне. Он был сильным. Очень сильным.

Чез прикрыл на мгновение глаза, вызывая в памяти то, что так старался забыть.

- Я боялся, что могу стать таким же, и даже подумывал о том, чтобы отказаться от самого ценного дара - от собственной жизни.

- Вы пытались покончить с собой?

- До попыток дело не доходило. Но я об этом думал. Впервые - когда мне было десять лет... - Он отхлебнул чаю, пытаясь успокоиться. - Вы можете представить себе десятилетнего ребенка, думающего о самоубийстве?

Ева могла себе такое представить. Когда она сама замышляла самоубийство, ей было и того меньше.

- Он издевался над вами?

- Издевался? Можно сказать и так. Он бил меня. Причем делал это не в гневе. Просто неожиданно поднимал руку и наносил удар - с равнодушием человека, пришибающего муху.

Чез сжал руку в кулак и с трудом заставил себя разжать пальцы.

- Он нападал.., как акула - молча, в полной тишине. Всегда - без предупреждения. Моя жизнь целиком зависела от того, что ему взбредет в голову. Мне кажется, я уже побывал в аду.

- И никто вам не помог? Никто не пытался вмешаться?

- Мы никогда не жили в одном месте подолгу. Нам не разрешалось заводить знакомства. Он избивал меня, а потом сам отвозил в больницу. Заботливый отец.

- И вы никому ничего не рассказывали?

- Он был моим отцом, и это была моя жизнь. - Чез поднял руки и уронил их на колени. - Кому я мог об этом рассказать?

Ева тоже никому не рассказывала - считала, что невозможно говорить о таких вещах.

- Долгое время я ему свято верил - тому, что это справедливо, и что если я кому-то расскажу, то наказание будет ужасным. Мне было тринадцать, когда он впервые меня изнасиловал. Он сказал мне, что таков обряд, ритуал посвящения. Секс - это жизнь, необходимо смириться. Он сказал, что его долг и право поставить меня на этот путь. Связал мне руки. Я плакал.

Чез взял чайник и налил себе еще чаю.

- Не знаю даже, можно ли назвать это изнасилованием. Ведь я не сопротивлялся. Просто тихонько плакал и покорялся его воле.

- Это было изнасилование, - тихо проговорила Пибоди.

- Не знаю... - Чез понял, что не может пить чай, который только что налил. - Я никому не говорил об этом. Даже когда его посадили за решетку, я ничего не рассказал полиции: просто не верил, что им удастся долго продержать его в тюрьме. Он был слишком силен и могуществен, и кровь на его руках только придавала ему силы. Странно, но моя мать бежала, забрав меня с собой, именно из-за секса. Не из-за насилия, не из-за того, что он ломал руки маленькому мальчику, не из-за смертей, в которых он был повинен. Это случилось после того, как она увидела его, склонившегося надо мной, стоявшим на коленях. Он ее не видел, а я видел. Я видел ее лицо, когда она зашла в комнату. Она оставила меня там, дала ему закончить то, что он начал, но ночью, когда он ушел, мы бежали.

- Но она и тогда не обратилась в полицию?

- Нет. - Чез взглянул на Еву. - Я знаю, о чем вы думаете. Что, если бы она все рассказала, многие жизни были бы спасены. Но страх - очень сильное чувство. Она хотела лишь одного - выжить. Когда начался суд, я ходил на заседания каждый день. И был уверен, что очень скоро он каким-то образом.., просто исчезнет из зала суда. Даже когда сказали, что его посадят в тюрьму, я не верил. Ну а потом сменил имя, попытался жить нормальной жизнью. Стал заниматься тем, что было мне интересно, к чему меня влекло. Но я не позволял себе с кем-либо сближаться. Во мне жила неутолимая ярость. Я мог взглянуть на человека и возненавидеть его только потому, что он казался счастливым. Или грустным. Я ненавидел людей за их безоблачное существование! И так же, как отец, не мог подолгу жить на одном месте. Когда я понял, что снова думаю о самоубийстве - причем думаю спокойно, серьезно, - я испугался и стал искать помощи у психиатров.