Марк Криницкий - Три романа о любви

Но не поймет. И хочется забыть о ней, о темной. И зачем ей думать о них? Пусть идут своим путем. Они уже отравлены ядом своих заржавленных цепей. Окно их тюрьмы для них не простор и свет, а пустота и одиночество. Женщины, не научившиеся быть одни! Вас жаль!

Входит горничная.

— К вам, барыня, человек от прачки.

Трудовой день зовет к своим заботам. Это радует тоже.

Кто-то, стоящий в коридоре, застенчиво поздоровался и расстегивает пальто.

— В чем дело? Где же белье?

Но он копается, чего-то ища.

— Поскорее же!

У него незнакомое лицо.

— Может быть, вы не туда попали?

Он молчит и вдруг делает что-то непонятное… В руках у него зачем-то большой, стеклянный, аптечный флакон. Зачем-то он протягивает его к ней и, вдруг быстро взмахивая им, брызжет ей на платье, на шею, в лицо. Он похож на сумасшедшего или на волшебника из таинственного рассказа… Она хочет крикнуть:

— Тетенька, что это?

И не может. И вдруг смертельная, впивающаяся боль. Что это такое?

Внезапно понимает гадким и безнадежным толчком сознания.

— Что вы делаете, мерзавец?

Борясь с ним, хочет вырвать у него флакон. Извиваясь и заслоняясь согнутыми локтями, хватает его за руки, противные, беспощадно-скользящие, и обжигается. Рвет на нем воротник, пальто, но он сильнее. Видит только незнакомые, бегающие глаза. Он торопится и тяжело дышит.

— Пощадите же! Что я сделала вам? Воды!

Это уже не ее голос. Это отчаянный, звенящий вопль, вырвавшийся из всего ее тела. Зажав лицо руками, она вертится волчком по передней, натыкаясь на стены, на вешалку, рвет платье, зарывает в него голову… Откуда-то несет морозным воздухом… Вероятно, в открытую дверь.

— Я погибла… Тетенька, воды!

Они отдирают ей от лица руки. Она сопротивляется. Ей страшно открыть его и взглянуть, потому что ей кажется, что два острых лезвия вошли сквозь веки и пронизали мозг.

— Тетенька, все кончено. Вы понимаете? Все.

Отвратительное и липкое, сжигает губы, проникает в рот, в горло…

Она хватается за полы их платья, за куски чего-то похожего на длинную бесконечную материю. Закутывает голову, руки, плечи, на которых висят лохмотья порванного ею самою платья…

Весь мир превратился в кучу отвратительного, вонючего, жгучего тряпья.

О, спасите! Скользит последняя мысль:

— Все было, было, было. Только было. И теперь уже ничего нет. Кончено все.

Ужас, тошнота, беспамятство!

Лежит, похожая на груду брошенного платья, с головою, закутанною белою марлею, точно уродливый обрубок. Душит иодоформ, запах смерти и тления. И страшно и нелепо слышать над собой голоса. Зачем? Неужели есть еще голоса?

Говорит тетя Зина:

— Разве может быть в этом какое-нибудь сомнение?

Она ищет виновников, но в ее голосе жестокое самоудовлетворение.

Стонет.

— Хорошо, хорошо, я замолчу… Еще слава Богу, что не потеряна надежда на правый глаз. А это все же много значит!

Пробует пошевелиться. С самого момента, как ее уложили на кушетку, ей вдруг показалось, что это смерть. Она лежала, затаив дыхание, потому что ей было страшно вздохнуть и убедиться, что она еще жива. Теперь это казалось ребячеством. Конечно, она осуждена жить.

Тетя Зина нагибается.

— О чем ты меня просишь, милая?

Хочет ей сказать движением свободной рукой, чтобы она вышла. Сейчас не надо никого. Страшно подумать, что где-то день.

— Задвиньте шторы… Уйдите.

— Шторы?

Тетя Зина удивляется.

— Но тебе, все равно, нельзя смотреть.

Кричит в отчаянии, и жесткая марля, раздирая, рвет забинтованные губы:

— Опустите шторы!.. Не надо огня!.. Уйдите все!..

…Тишина. Вот так. Только за дверью шаги. В них скрытое глумление. Так проходят мимо падали. Проходят те, для кого мир — еще широкая дорога. Проходят торопясь, потому что бесполезно сожаление. Тех, кто больше не может жить, бросают в холодные, замерзшие ямы. О, скорее!

Звонок. Это Илья. Она догадывается об этом по особенной тишине в коридоре. Он боится ступать, потому что его душа полна ужаса. Он один, только он один… Стонет ему:

— Илья… а…

Его рыдающий голос…

— Я здесь, доню, здесь.

Упав на подушку головой, точно у гроба, он плачет.

— Кто, скажи мне, кто?

— Илья, дай мне яду… Если ты не дашь, я сорву с себя повязки, я возьму столовый нож и перепилю себе горло… Если ты спрячешь ножи, я сделаю петлю из полотенца… из собственной рубашки… Илья, дай же мне скорее яду. У тебя, я знаю, есть там, в столе, веронал. Ты не смеешь мне не дать, Илья. Это с твоей стороны будет низость, гадость. Это будет с твоей стороны преступление, Илья.