Марк Криницкий - Три романа о любви

Они входят в темный переулок. Здесь сдавленней, и оттого можно остановиться и думать.

— Милая барыня, куда вы идете?

— Это все вы, Агния? Спасибо!

Хватается за голову.

— У меня нет шляпы.

— Вот ваша шляпа. В целости, — говорит парень: — Не беспокойтесь об вашей шляпе.

— Ты бы пообчистил ее. Нету той догадки. Милая барыня, дозвольте, я вам надену шляпу. А ты бы сбегал за извозчиком.

Он убегает.

— Вы говорите, Агния, у него есть невеста? Вот возьмите, передайте ему…

Торопливо, стараясь не думать, передает ей маленький кошелек. Вот так.

Почему она не может дать ему денег?

— Мне теперь ничего не надо. Возьмите же, возьмите скорей.

Ей страшно, что Агния берет молча и не благодарит.

Отчего она не благодарит? Улица отчетливо уходит в темноту.

— Я не помню, что-то хотела сказать вам, Агния. Я ничего не понимаю, что со мною творится. Вы знаете, Агния, я, кажется, схожу с ума. Я не отвечаю за свои действия. Нет, нет, я вспомнила… Я не хочу. Слышите, Агния, я не хочу.

Да, да, она этого не хочет.

Улица вытягивается еще больше. В мучительном страхе она схватывает Агнию за руку.

— Я не велю вам… Это отвратительно. Все равно, я чувствую, что теперь скоро умру. Нет, нет, Агния, вы так скверно смотрите на меня.

Та вдруг нагибается и целует ей руку.

— Нет, нет, что вы делаете? Я этого не хочу.

И вдруг ей кажется, что она, действительно, сейчас сойдет с ума от нестерпимого ужаса, смотрящего на нее из темноты, из этих враждебных, равнодушных чужих домов.

— Я вас прошу, Агния, вы успокойте меня. Вы ничего не будете делать?

— Ничего, ничего, милая барыня! Вы успокойтесь. Я все слышу.

— Мне теперь вредно волноваться, Агния.

Она усиливается возвратить себе улыбку. Вот так! Она сама себя пугает. Ничего подобного не может быть. Какой вздор! Ведь она же сказала ясно, что этого не хочет.

Агния усаживает ее в поданные извозчичьи санки и садится с нею сама. Молодой человек, суетясь, напрасно старается застегнуть полость. Лошадь, храпя, берет с места.

— Вы хотите, чтобы я ехала непременно домой? Ну, хорошо. Пусть будет так.

…Извозчик останавливается у подъезда.

— Да, это самое крыльцо. Сколько раз я на него всходила, Агния! И все напрасно. Поднимите же меня. Постойте, я не понимаю, что со мною сейчас случилось?

— Ничего, барыня, с вами не случилось.

— Я дала вам деньги. Правда? Зачем? Вы мне повторите: зачем?

— Мы вам очень благодарны, барыня.

— Это не означает, Агния… Вы же меня понимаете? Это гадко. Это — преступление. Я этого не хочу. Вы слышите, наконец? Мне все будет думаться. Помните же, что я сказала вам: я не хочу.

— Никак нет, барыня, я же это понимаю.

Она опускает глаза.

— Нет, вы говорите это нарочно. Это меня ужасает. Я ничего не понимаю, что сейчас произошло. Пусть он возьмет эти деньги и будет счастлив. Вы слышите? Там денег немного, но, может быть, это ему поможет. Это я из благодарности к вам, Агния. Теперь я верю, что вы мне, действительно, преданы. И потом, я уже почти примирилась. Так трудно причинять людям зло… даже заслуженное. Вы понимаете, Агния, это не значит, что я это признаю нормальным, что я это допускаю, но у меня нет, может быть, необходимой жестокости. У меня со дна души поднимается какой-то странный ужас. И я не могу. Это, может быть, смешно. У меня слишком мягкое сердце. Вы подумайте, Агния, ведь я приняла ее в мой дом… тогда, когда все отвернулись от нее.

— Я все-с понимаю, барыня.

— Нет, вы опять говорите не так. Скажите мне ваш адрес, Агния.

— А вам зачем, барыня?

Она стоит, облитая испариной, дрожащая от внутренней слабости.

— Нет, нет, я должна знать.

— Извольте.

По-прежнему усмехаясь, она говорит свой адрес, длинный и путанный: спросить того-то, вызвать такую-то.

— Запомнила. Вы уже позвонили, Агния? Ах, зачем вы поспешили? Я все боюсь, что не успела вам сказать чего-то главного… Но все равно! Ведь вы ко мне еще вернетесь служить? Да?

Унизительно она старается ее задобрить.

— Тс-с, барыня, идут… Потом…

Она хочет сбежать незаметно с крыльца, но дверь отворяется, и выглядывает угрюмое, неподвижное личико Лины Матвеевны.

Но это же теперь решительно все равно. Разве она должна чего-нибудь бояться. И почему Агния так торопливо сбегает вниз по ступенькам?

— До свидания, Агния! — кричит она ей нарочно громко, и голос ее неприятно дрожит и звенит в морозном воздухе. Но та уже бежит, не слушая.

Оставшись наедине, она опять старается взвесить все, что произошло. Да, она представляет это себе совершенно ясно: она надела шубу в передней, чтобы пойти на бульвар… и когда она надевала шубу, ей казалось, что она может решиться на все. Да, это было так. Она помнит это совершенно отчетливо. Тогда… в тот момент… она могла решиться на все. Она вдруг почувствовала, что должна защищаться. Да, да, вот именно! И в этот момент она чувствовала себя совершенно правой. Если бы она могла опять сейчас почувствовать то же, у нее не было бы этого мучительного страха. Но теперь у нее есть этот страх, и она не может.