Андрей Валентинов - Лонжа

Учитель умер, когда Матильда лежала в частной наркологической клинике, куда отправили ее насмерть перепуганные родители. О смерти никто не сказал, на похороны она не попала и только пару месяцев спустя решилась постучать в знакомую дверь.

Мастерская была почти пуста. Вдова продала большую часть работ, но альбом, с которым учитель вернулся с войны, все еще лежал на одной из полок. Матильда открыла первую страницу – и вздрогнула. «Один художник взял и нарисовал собаку, да такую, что от живой не отличишь…» Собака висела на дереве, на голой сухой ветви, похожая на разорванную тряпку. А внизу равнодушно ступали по грязи уродливые чудища в надвинутых на самые глаза касках-«адриановках». Сбоку подпись: «После обстрела. Амьен, март, 1918 год».

Матильда досмотрела альбом до конца, закрыла – и ушла, едва попрощавшись. На душе было темно и пусто, словно в могиле, ждущей мертвеца. Учитель, человек, ставший для нее всем, предал – и предал дважды. Умер, оставив ее одну – и посмел нарисовать такое. Давид, Жерико, Энгр, великие мастера Салона, олимпийская выверенная красота – и рваная тряпка на дереве.

«И это будет все равно – собака!»

Целый год она не притрагивалась ни к кисти, ни к карандашу. Живопись и любовь потеряли всякий смысл.

Достать кокаин в славном городе Париже оказалось более чем просто.

– Планета Зеленого Солнца и самолеты без моторов, – синеглазая усмехнулась. – Догадываюсь, о ком вы говорите. Его портрет висит на парадной лестнице в нашей академии, как раз рядом с моим.

– С вашим портретом? – вскинулась Мод. – Хотелось бы увидеть!

– Вам бы не понравилось. Этакий идол жертвенного героизма в полный рост на фоне корабля и черного неба. Всегда отворачивалась, если мимо проходила. Сейчас уже наверняка сняли, только и осталось, что пятно на стене.

Эксперт Шапталь представила, каким мог быть портрет, если бы его писала она сама. Никакого черного неба, яркий солнечный день, морские волны – и белые паруса на фоне синевы. Серый и скучный броненосец рисовать не хотелось.

– Вы сказали «корабль». Значит, он, Франсуа Трамбо, все-таки был моряком?

Вероника поглядела на дверь, затем на панель с кнопками…

– Вот сейчас я и проговорюсь… Вы думаете, зачем вас ко мне посадили? Пустой камеры не нашлось? Все очень просто, Матильда, одним дуплетом – двух бедных зайчишек. Я ввожу вас в курс дела, где, что и как – и получаю лишнюю статью в приговоре за нарушение приказа. Разглашение секретных сведений – и далее по списку, вплоть до государственной измены… Извините, что о таком приходится говорить.

Мод на миг закрыла глаза – и представила себе картину Жана Уэлля «Взятие Бастилии». Серые тучи, черный дым, толпа народа возле обреченных башен…

– Вопросов больше не будет, Вероника. А вы рассказывайте, о чем хотите, и лучше – о Земле. Только не о Гитлере, меня от него тошнит.

Синеглазая кивнула.

– Меня тоже. О Земле… Недавно мне передали письмо от одной девочки. Она не слишком меня любит, но все-таки не забывает. А вспомнила я об этом вот почему. Ее отец занимается тем же, что и вы – готовит выставку современного искусства, только немецкого. Девочка от этих картин в ужасе.

– Марк Шагал? – удивилась Мод. – Насколько я знаю, он там главный.

Вероника улыбнулась.

– Не Шагал, но тоже Марк. Марек…

Марек?! Эксперт Шапталь попыталась вспомнить, как выглядит помощник Шагала – симпатичный парень с непроизносимой голландской фамилией. Видела она его раза три, однажды наскоро переговорила. Тогда и познакомились. Йоррит Марк Альдервейрельд – но попросил называть себя Мареком, чтобы с Шагалом не путали. Легкий немецкий акцент, лицо крепкой и точной лепки…

Мод открыла сумочку, выудила оттуда карандаш. Блокнот, чистая страница.

Грифель скользнул по бумаге.

– Он?

Синеглазая взяла блокнот, взглянула на рисунок, отдала обратно.

– Вы очень хороший художник, Матильда.

Отвернулась, дрогнув плечами…

Завтрак обсуждали горячо, со знанием дела. В Губертсгофе обсуждать нечего, у дверей тамошней кухни висит пожелтевшее от времени меню, кормят же одним и тем же, только варево для постоянного состава погуще. Маргарин, тонкие, как папирусный лист, бутерброды, горячая бурда в кружках. И это еще не предел, в Заксенхаузене, куда попасть не довелось, по общему мнению куда как хуже.

А здесь масло! Мясо! Ячменная каша – тоже с маслом!

Порции маленькие, едва-едва дно миски покрывают, но с голодухи и непривычки так правильнее. Кое-кто с короткой памятью даже начал воротить нос от ячменя.