Алан Фолсом - Послезавтра

— Пол, ты в Париже?

— Нет. А что?..

— Там для тебя опасно!

— Тот человек мертв. Его убил Маквей.

— Я знаю. Но ты еще не знаешь, что он из Штази. Говорят, что Штази распустили, но я в это не верю.

— Ты узнала это от Франсуа?

— Да.

— Зачем потребовалось Штази убивать Альберта Мерримэна?

— Пол, послушай, — в голосе Веры звучала тревога, — Франсуа уходит в отставку. Об этом объявят завтра утром. Ему пришлось согласиться на это под давлением людей из его партии. Его отставка связана с новым экономическим сообществом, с новой европейской политикой.

— Что ты имеешь в виду? — Осборн был в недоумении.

— Франсуа считает, что правительство сейчас находится под сильным германским влиянием и что Германия стремится взять под свой контроль всю Европу. Ему это не нравится, он считает, что новая политика ущемляет интересы Франции.

— То есть его вынудили подать в отставку?

— Да, очень деликатно, но бесповоротно.

— Вера, Франсуа не высказывал подозрений, что его жизни угрожает опасность, если он не уйдет?

— Мне он об этом не говорил...

Осборн почувствовал, что у Веры были те же подозрения, что и у него. Она постоянно думала об этом.

Франсуа Кристиан спрятал ее на ферме под охраной трех агентов тайной полиции — разве это не подтверждает, что происходящее как-то связано с французской политикой? Возможно, Франсуа опасался, что Веру попытаются использовать, чтобы оказать на него дополнительное давление. А может, он спрятал ее, потому что теперь она связана через Осборна и Маквея с делом Лебрюна и его брата?

— Вера, — сказал Осборн, — плевать я хотел, подслушивают нас или нет. Слушай меня внимательно. Что именно говорил Франсуа о связи между моей историей. Альбертом Мерримэном и политикой Франции?

— Не помню... не могу сказать точно... — Вера посмотрела на глиняного ослика, повертела его в руках, а потом осторожно поставила на место. — Помню, бабушка рассказывала мне, как жилось во Франции во время Второй мировой войны. Когда нацисты вошли в Париж, — тихо добавила она. — Город ни на минуту не покидал страх. Людей хватали безо всяких объяснений и уводили навсегда. Сосед доносил на соседа, брат на брата... Повсюду — вооруженные люди. Пол... — она заколебалась, и он понял, что Вера перепугана до смерти, — я чувствую, как эти тени нависают над миром снова...

Осборн услышал за своей спиной шум. Он резко повернулся к двери. Перед кабинкой стояли Маквей и Нобл. Маквей рванул на себя дверь.

— Вешайте трубку, — рявкнул он. — Сейчас же!

Осборн хотел сказать Вере еще что-то, но Маквей нажал на рычаг и разъединил их. Спустя несколько секунд через бар они вышли из отеля на маленькую улочку.

— Девушка? — процедил сквозь зубы Маквей, открывая перед ним дверцу неприметного «ровера», ожидавшего на углу. — Вера Моннере, не так ли?

— Да, — отрезал Осборн. Маквей вторгался в его личную жизнь, и это ему очень не нравилось.

— Она под присмотром парижской полиции?

— Нет. Секретной службы.

Дверцы захлопнулись, и шофер Нобла тронул машину. «Ровер» сделал круг по Пиккадилли и свернул к Трафальгарскому скверу.

— Номер прослушивался? — ровно произнес Маквей, покосившись на нацарапанные на руке Осборна цифры.

— Чего вы добиваетесь? — Осборн втянул руку под рукав.

— Надеюсь, вы не подписали смертный приговор Вере Моннере.

Нобл повернулся к ним с переднего сиденья:

— Как вы узнали номер?

Осборн посмотрел в окно.

— Какая разница?

— Вы спрашивали, где телефон, или знали заранее?

— Телефоны в вестибюле были заняты. Я спросил, есть ли где еще.

— И вам ответили.

— Ну разумеется.

— Кто-нибудь видел, как вы зашли в кабину?

Маквей внимательно слушал, не вмешиваясь.

— Нет, — быстро ответил Осборн и тут же вспомнил. — Негритянка уборщица, она чистила ковер в коридоре пылесосом.

— Разговор по телефону-автомату вычислить не сложно, — сказал Нобл.

— В особенности если вы точно знаете, с какого звонили аппарата. Дать пятьдесят фунтов нужному человеку — и вам назовут номер, с которым произведено соединение, город, улицу, полный адрес и меню последнего обеда. В течение нескольких минут.

Осборн сидел молча, глядя на проносившиеся мимо лондонские улицы, сияющие ночными огнями. Ему неприятно было это слушать, но, к сожалению, Нобл совершенно прав. Он сделал глупость. Но ведь это чужой для него мир — мир вечных подозрений, где каждый шаг может обернуться гибелью.