Алан Фолсом - Послезавтра

— Давайте номер, Филипп, — сказал он.

Он достал из кармана ручку и оглянулся в поисках бумаги, на которой можно было бы записать номер, но ничего не нашел и нацарапал номер прямо на ладони, а потом еще повторил вслух для проверки.

— Merci, Филипп. — И он повесил трубку, не дожидаясь дальнейших расспросов.

Проклиная гудящий пылесос, Осборн вспомнил, что нужно сменить аппарат, но махнул рукой и быстро набрал записанный на ладони номер.

— Oui? — произнес грубый и хриплый мужской голос.

— Пожалуйста, попросите к телефону мадемуазель Моннере.

Осборн услышал голос Веры — она произнесла несколько слов по-французски и имя: Жан-Клод. Звякнул параллельный аппарат, и Вера неуверенно назвала его имя:

— О Господи, Вера... — У него перехватило дыхание. — Что происходит? Где ты?

Из всех женщин, которых знал Осборн, ни одна не имела над ним такой власти, как Вера. Один только звук ее голоса — и все внутри у него задрожало, как у подростка.

— Я звонил твоей бабушке в Кале, но ее английский еще хуже моего французского... Я понял только, что она не знает, где ты. Я вспомнил французских детективов... Вдруг они тоже замешаны в этом, а я приставил их к тебе... Вера, где ты, черт побери? У тебя все в порядке?

— У меня все в порядке, но... — Она заколебалась. — Но я не могу сказать тебе, где я нахожусь.

Вера обвела взглядом маленькую уютную бело-желтую спальню с большим окном, выходящим на освещенный подъезд к дому. Вокруг были деревья — и темнота. Приоткрыв дверь, она увидела, что коренастый мужчина в черном свитере с пистолетом у пояса прослушивает и записывает их разговор на магнитофон. Винтовка армейского образца стояла у стены.

— Жан-Клод, пожалуйста... — сказала Вера по-французски.

Мужчина заколебался и выключил магнитофон. Вера вернулась в свою комнату.

— С кем ты говоришь? Это не полицейские! Кто снял трубку?.. — неожиданно резко спросил Осборн. Он почувствовал, как его окатила горячая волна ревности. Перед самой кабинкой оглушительно ревел пылесос. Сердито оглянувшись, Осборн обнаружил, что старуха негритянка смотрит на него в упор. Когда их глаза встретились, она круто повернулась и отошла. Гул пылесоса утих.

— Проклятье... Вера! — Осборн снова стоял спиной к двери. Он был сердит, уязвлен, растерян. — Что, черт возьми, происходит?

Вера молчала.

— Почему ты не можешь сказать мне, где ты находишься?

— Потому что...

— Почему?!

Осборн снова выглянул из кабинки. Коридор был пуст. Он повернулся к телефону.

— Вера... — начал он, и вдруг его осенило. — Ты с ним! Ты с этим французишкой, да?

Вера сердцем почувствовала эту вспышку ревности, но одновременно и неприязнь к Осборну. Значит, он все-таки ей не доверяет.

— Нет, я не с ним. И не называй его так.

— Вера, не надо лгать. Проклятье... Только не сейчас... Если он с тобой, скажи мне!

— Пол, прекрати! Или замолчи, или убирайся к черту!

Внезапно Осборн осознал, что не слушает Веру, а пытается здраво рассуждать. На него навалился страх, терзавший его после смерти отца, страх потерять любимого человека. Гнев, ярость, ревность — так он защищал, ограждал себя от боли. Но в тоже время — и отталкивал от себя людей, которые любили его, превращал их любовь в чувство, больше похожее на жалость. И, проклиная их за предательство, уползал в свою берлогу, израненный и больной, чужой всему миру.

Как при внезапном озарении, он понял, что если еще можно остановить это саморазрушение, то он должен попытаться сделать это немедленно. И как бы ни была трудно, послать к черту все подозрения — и поверить ей.

Вжавшись спиной в угол кабины, Осборн выговорил:

— Прости меня. Мне стыдно.

Вера присела у небольшого письменного стола и провела рукой по волосам. На столе стояла маленькая глиняная статуэтка — ослик, наверно вылепленный ребенком. Неумелая, примитивная фигурка, но с пронзительно чистыми, трогательными линиями. Вера подержала статуэтку в руке, а потом прижала ее к груди.

— Я боялась полиции, Пол. И не знала, что мне делать. В отчаянии позвонила Франсуа. Представляешь, как это было трудно, после того, как я ушла от него?.. Он спрятал меня здесь, на ферме, а сам уехал в Париж. Здесь меня охраняют три агента тайной полиции. Никто не должен знать, где я нахожусь, поэтому я не могу сказать и тебе. Вдруг нас подслушивают...

Осборн почувствовал душевный подъем. Ревность исчезла без следа.

— Ты в безопасности, Вера?

— Да.

— Боюсь, мне пора вешать трубку, — сказал Осборн. — Позволь мне перезвонить завтра.