Томас Харрис - Ганнибал

Барни не ответил. Он взлянул на спросившего так, будто правое и левое полушария мозга у Крендлера превратились в двух сцепившихся друг с другом собак.

Марго расколола еще один орех.

– Продолжайте, Барни, – произнес Мэйсон.

– Они были откровенны друг с другом. В этом смысле он совершенно обезоруживает. У человека создается такое впечатление, что он не снисходит до лжи.

– Он … чего не делает до лжи? – спросил Крендлер.

– Не снисходит, – повторил Барни.

– С-Н-И-С-Х-О-Д-И-Т-Ь, – раздался из тьмы голос Марго Верже. – Опуститься до… Или – соизволить солгать, мистер Крендлер.

– Доктор Лектер, – продолжал Барни, – сообщил ей что-то весьма неприятное о ней самой, а затем что-то очень приятное. Она смогла выдержать это неприятное, зато потом была тем более рада услышать о себе что-то хорошее. Она поняла, что это не пустая болтовня. Он находил ее очаровательной и забавной.

– Вы способны судить о том, что именно Ганнибал Лектер находил забавным? – спросил доктор Демлинг. – Из чего вы исходите, медбрат Барни?

– Из того, что слышал, в каких именно случаях он смеется, доктор Темнинг. Нас этому обучали в медицинском колледже, лекция называлась "Лечение и оптимистическое мировосприятие".

Тут то ли Марго фыркнула, то ли что-то в аквариуме породило похожий звук.

– Остыньте, Барни, – сказал Мэйсон, – рассказывайте дальше.

– Хорошо, сэр. Иногда мы с доктором Лектером разговаривали далеко заполночь, когда в отделении становилось потише. Говорили о курсах, которые я для себя выбрал, о других вещах. Он…

– Может, вы случайно и курс психологии заочно проходили? – не удержался доктор Демлинг.

– Нет, сэр. Я не считаю психологию наукой. Как и доктор Лектер. – Барни поспешил продолжить, прежде чем респиратор Мэйсона дал тому возможность сделать замечание. – Я только могу повторить то, что он говорил мне: он мог видеть, чем она становится, она была очаровательна, как очарователен бывает котенок, совсем маленький, который затем вырастет большим… станет взрослой, большой кошкой. С которой потом уже не поиграешь. В ней он видел искренность и серьезность такого вот детеныша – так он говорил. У нее имелся целый арсенал оружия – миниатюрного, но постепенно обретающего должные размеры, однако пока все, что она умела делать, это – бороться с такими же детенышами, как она сама. Это его забавляло.

Возможно, что-то вам скажет то, как это между ними начиналось. Поначалу он был с ней учтив, но довольно быстро, хоть и вежливо, от нее отделался… Потом, когда она уходила, другой обитатель отделения швырнул ей в лицо свою сперму. Это обеспокоило доктора Лектера, огорчило. Именно тогда я впервые увидел его расстроенным. Она это тоже заметила и решила воспользоваться ситуацией. Думаю, его восхитила ее выдержка.

– А как он относился к этому другому обитателю – к тому, который швырнул ей в лицо сперму? – спросил доктор Демлинг. – Какие-то отношения между ними были?

– Я бы не сказал, – ответил Барни. – Просто доктор Лектер в ту ночь его убил.

– Они находились в отдельных камерах? – спросил Демлинг. – Как он это сделал?

– Через три камеры друг от друга, и к тому же на противоположных сторонах коридора, – сказал Барни. – Посреди ночи доктор Лектер какое-то время с ним говорил, а потом велел ему проглотить язык.

– И вот так Клэрис Старлинг и Ганнибал Лектер стали друзьями? – спросил Мэйсон.

– В достаточно официальных рамках, – пояснил Барни. – Они обменивались информацией. Доктор Лектер помог ей понять что-то о серийном убийце, за которым она тогда гонялась, а она расплачивалась за это сведениями о себе лично. Доктор Лектер сказал мне, что с его точки зрения, воля у нее слишком сильная для ее собственного благополучия. "Избыток целеустремленности и рвения" – так он это называл. Он полагал, она может слишком близко подойти к краю пропасти, если сочтет, что ее работа того требует. А еще он однажды сказал, что на ней "лежит проклятье хорошего вкуса". Не знаю, что это значит.

– Доктор Демлинг, он что – хочет ее трахнуть, убить или съесть? Как по-вашему? – спросил Мэйсон, полагая, что исчерпал все возможные варианты.

– Вполне возможно и то, и другое, и третье, – ответил доктор Демлинг. – Я не хотел бы предсказывать, в каком порядке он станет осуществлять эти действия. Но могу сказать вам следующее: как бы таблоиды – и таблоидный образ мышления – ни романтизировали все это, как бы ни пытались изобразить эти отношения как отношения "Красавицы и Чудовища", его целью здесь является ее деградация, ее страдания, ее смерть. Он дважды откликнулся ей: когда ее оскорбили, швырнув ей в лицо пригоршню спермы, и когда ее рвали на куски газеты, после того, как она застрелила тех пятерых. Он выступает под личиной ментора, учителя, но его возбуждает беда. Когда история Ганнибала Лектера будет наконец написана, а она несомненно будет написана, его поведение охарактеризуют как случай авункулизма Демлинга. Чтобы привлечь его, нужно, чтобы Старлинг попала в беду.