Дин Кунц - Ночь Томаса

— Потом появился Фред, с которым я прожила всю жизнь, и я забыла про поваров. Только не обижайся.

На полностью скрытом туманом перекрестке Бирди повернула на перпендикулярную улицу. Я это понял лишь по повороту руля.

Большой седан, сконструированный так, чтобы полностью изолировать водителя и пассажиров от неровностей мостовой, плыл как лодка. Туман только усиливал ощущение пребывания на воде. «Кадиллак» будто скользил по венецианскому каналу, втянув в корпус колеса.

Хотя Бирди держалась в пределах разрешенной скорости, для нулевой видимости мы ехали слишком уж быстро.

— Мэм, должны ли мы ехать вслепую?

— Ты, возможно, ехал бы вслепую, дитя, но я еду, как в солнечный день. Кружу по этому городу почти шестьдесят лет. Без единой аварии. А в такую погоду других автомобилей нет, так что на улицах даже безопаснее, чем всегда. Когда больные и страждущие нуждаются в моей помощи, я не собираюсь ждать, пока наступит утро или прекратится дождь.

— Вы — медицинская сестра, мэм?

— У меня не нашлось времени для учебы. Мы с Фредом — люди мусора.

— Печально это слышать.

— Я хотела сказать, занимались его сбором. Начали с двух грузовиков, не боясь, что придется запачкать руки. Закончили целой армадой, единственным подрядчиком на вывоз мусора из шести прибрежных городов. Мусор — тот же рассвет, появляется каждый день.

— Как точно подмечено.

— Ты можешь разбогатеть, делая то, от чего воротят нос другие. Мусор оказался золотой жилой.

— Очень часто, когда в ресторане много народу, повар блюд быстрого приготовления вертится как белка в колесе, — заметил я.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Я подумывал о том, чтобы перейти в продавцы обуви или покрышек. В мусорном бизнесе работа напряженная?

— Иногда — для управляющих. Что же касается водителя мусоровоза, она одинаковая изо дня в день, успокаивающая, как медитация.

— Как медитация, но при этом ты помогаешь людям. Звучит неплохо.

— Фред уже семь лет как умер. Еще через два года я продала бизнес. Но, если захочешь, дитя, я открою тебе двери в мир мусора.

— Вы великодушны, мэм. Возможно, я еще обращусь к вам с такой просьбой.

— Из тебя получится хороший водитель мусоровоза. Ты не будешь смотреть на эту работу свысока, и это правильно. Я могу сказать, что ты ни на кого не смотришь свысока.

— Спасибо за добрые слова. Я подумал, что вы — медицинская сестра, до того, как вы коснулись мусора, потому что вы упомянули о больных и страждущих.

Словно получая информацию с навигационных спутников на датчик, вживленный непосредственно в мозг, Бирди повернула налево, прямо в белую стену, и «Кадиллак» поплыл по новому каналу.

Она искоса глянула на меня, вновь сосредоточила внимание на невидимой улице, подняла руку, чтобы поправить шляпку с перышками, опять посмотрела на меня, свернула к тротуару, перевела ручку коробки передач на «Паркинг».

— Гарри, есть в тебе что-то уж очень необычное. Я не могу вести себя как всегда. Чувствую, что должна прямо сказать: я приехала к тебе не случайно.

— Не случайно?

Двигатель она оставила работающим, а вот фары выключила.

Мили тумана наваливались на автомобиль, создавая ощущение, что мы находимся на дне моря.

— Ты был позывом, прежде чем обрел лицо, — продолжила Бирди. — И, насколько я знала, мог оказаться еще одной Нэнси, заболевшей раком, или Боуди Букером, варящим какао, перед тем как покончить с собой.

Она ждала ответа, так что я в конце концов уважил ее.

— Мэм, возможно, туман заполз мне и в голову, потому что я не вижу никакого смысла в сказанном вами.

— Я думаю, неприятности у тебя более серьезные, чем у Суитина, который едва не потерял дом, влюбившись в плохую женщину.

Бирди Хопкинс сняла белые перчатки. Одну надела на ручку переключения скоростей, вторую положила на рычаг включения поворотников.

— Мне семьдесят восемь лет, а меня все еще время от времени бросает в жар. Но не так, как в молодости. Это уже в прошлом. Напрямую связано с позывами.

Из большой сумки, которая стояла на сиденье между нами, Бирди достала японский веер, развернула, принялась обмахивать пухлое лицо.

— Фред умер, это началось.

— Семь лет тому назад, — вставил я.

— Любишь одного мужчину с девятнадцати лет, сегодня он такой же, как всегда, а завтра — мертвый. Так много слез, они словно что-то вымывают из тебя, оставляют пустоту.

— Утрату пережить труднее всего, — кивнул я. — Но она также и учитель, которого не удается игнорировать.