Дин Кунц - Ночь Томаса

Разжал кулаки, поднял руки, вытянул перед собой ладонями вперед, растопырив пальцы. Импульсы энергии, светло-голубые кольца, летели от него, оживляя неживое.

В углу третий стул завертелся на одной ножке и с воем, напоминающим вой электродрели, оторвался от бетона.

Утгард, вместо того чтобы украсить мою физиономию отпечатком подошвы своего башмака, повернулся к вращающемуся стулу. Чиф Хосс Шэкетт поднялся со стула, чтобы пожать плоды сравнения Рода Стюарта и мистера Синатры. Напрасно, ох напрасно он поставил первого выше.

Рассчитывая добраться до двери, обрести свободу, съесть еще один чизбургер с беконом в качестве первого стратегического шага, я забрался под стол, в надежде что он послужит мне пусть ненадежным, но укрытием.

Тем временем вращающийся стул ракетой взмыл к потолку, отлетел от бетона, спикировал на стол, ударился об него с таким грохотом, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.

С двух сторон раздался стук по бетону, и я увидел, что в воздух взмыли два других стула, заметались по камере.

Хосс Шэкетт выругался, Утгард составил ему компанию, потом чиф вскрикнул от боли, и вскрик этот послужил прямым доказательством существования справедливости в этом мире.

Когда же металлический стол начал, вращаясь, подниматься над бетонным полом, я, устроившийся под ним на четвереньках, понял, что мое и без того ненадежное убежище перестало быть таковым.

Забыв о первоначальном намерении добираться до двери поэтапно, шаг за шагом, я распластался на полу и пополз к двери, в надежде нырнуть за нее до того, как тяжелый стол и еще более тяжелый полиграф на колесах начнут летать от стены к стене.

За моей спиной выругался чиф, так длинно и витиевато, что мне его фразы уже не повторить. А вот с губ Утгарда срывались какие-то несвязные ругательства. И в их голосах ужаса было куда больше, чем злости.

Я уже подполз к двери, когда что-то ударило в пластиковую панель, прикрывающую флюоресцентные лампы. Панель треснула, удар повторился. На этот раз разлетелись лампы, и камера для допросов погрузилась в темноту.

Ощупывая стальную поверхность, я нашел рукоятку, опустил вниз, толкнул дверь. Она, несмотря на внушительный вес, легко повернулась на шаровых петлях-опорах, и я приоткрыл ее ровно настолько, чтобы протиснуться в подвальный коридор.

Я, конечно, сочувствовал Хоссу и Утгарду, но не настолько, чтобы оставить дверь открытой. Наоборот, привалился к стальному барьеру, чтобы побыстрее закрыть ее, оставив их в опасной темноте. Я бы с радостью запер дверь, да только снаружи она запиралась лишь на ключ.

Несмотря на все меры, принятые чифом с тем, чтобы звукоизолировать происходящее в камере, из нее доносился грохот, особенно в те моменты, когда какой-нибудь стул, стол или полиграф ударялись о стальную дверь. Слышал я и крики двоих мужчин, потому что ни одному из них не вставили в рот кляп и не заклеили губы липкой лентой, как поступили бы со мной после того, как я не выдержал бы проверку на детекторе лжи.

Мне совершенно не хотелось, чтобы другие копы, услышавшие шум в камере для допросов, нашли бы меня в подвальном коридоре, поэтому поспешил к лестнице, по которой не так уж и давно вели меня, только вниз, двое молодых полицейских.

Когда я поставил ногу на первую ступень, глухой шум, доносящийся из камеры для допросов, резко усилился, потому что стальная дверь распахнулась.

Оглянувшись, я не увидел ни Хосса Шэкетта, ни Утгарда Ролфа. Не появился и мистер Синатра.

Через дверь в коридор вылетели вещи, которые уже определенно не годились к использованию, хотя по-прежнему числились на балансе полицейского участка и были приобретены на деньги налогоплательщиков: стул с согнутыми ножками, обломки других стульев, осколки пластиковой панели, стол, сложившийся пополам, с ножками, попарно торчащими в разные стороны.

Вихрь, на мгновение задержавшись у двери, потащил эту рухлядь по коридору, ко мне, ударяя ее о стены, пол, потолок.

Обращаясь к этому торнадо под крышей, я крикнул:

— Я не говорил, что Род Стюарт лучше! Он сказал — Род Стюарт.

Осознав, что это глупость — оправдываться перед мусором, я помчался вверх по лестнице.

В этот день мне пришлось слишком уж много бегать, прыгать, ползать, грести, драться и плавать, тело болело от макушки до пяток, и я чувствовал, как иссякают остатки энергии.

За этот день я проникся уважением к Мэтту Деймону. Несмотря на амнезию, несмотря на противостоящих ему многочисленных гнусных государственных агентов, располагающих неограниченными ресурсами, он прорубался сквозь толпы безжалостных убийц, убивая одних и оставляя жизнь другим, но лишь для того, чтобы они пожалели о своей приверженности к фашистской идеологии, шел и шел вперед, неукротимый, не сбавляющий хода.