Дин Кунц - Ночь Томаса

Произнося этот монолог, я смотрел ему прямо в глаза, чтобы он видел — в моих глазах лжи нет. Злых людей зачастую легко провести: они так долго обманывали, что не способны узнать правду и принимают за нее обман.

А потом я перевел взгляд на потолок, словно смотрел на страну, которая меня обманула. С каждым словом голос мой звучал спокойнее, из него уходили эмоции, пусть даже слова становились все более обвиняющими.

— Они мне солгали. А теперь говорят, что дадут мне противоядие после того, как я отслужу им пять лет. Я не верю, что оно существует. Они лгут не только потому, что я им нужен, но и ради удовольствия. Пять лет превратятся в десять. Они могут катиться в ад.

Вновь я встретился с ним взглядом.

Он молчал, и не потому, что заподозрил обман. Моя речь произвела на него впечатление.

В конце концов он продал свою страну террористам, способствовал грядущему убийству миллионов невинных людей в атомном холокосте и приговаривал еще миллионы к смерти в хаосе, который последовал бы за взрывами. Человек, который одобрял такой сценарий, более того, соглашался принять участие в его реализации, мог поверить во что угодно, даже в мою научно-фантастическую параноическую байку.

— Ты умеешь ненавидеть, сынок, — наконец вырвалось у него. — В жизни тебя ждет долгий путь.

— А что теперь?

— Я поговорю с этим человеком, подтвержу наши договоренности. Как я и сказал… пять минут, максимум десять.

— У меня наполовину онемела нога. Как насчет того, чтобы отцепить меня от стола? Я бы пока походил по камере.

— Отцеплю, как только мы с Утгардом вернемся с полиграфом, — ответил чиф. — Придется еще немного потерпеть.

Как я и предполагал, они намеревались подтвердить правдивость моих слов подручными средствами. Я не прореагировал на слово «полиграф». Детектор лжи.

— У тебя есть возражения? — спросил Хосс Шэкетт.

— Нет. Если бы мы поменялись местами, я бы поступил точно так же.

Он вышел и закрыл за собой дверь, весившую не меньше полутонны.

В камере воцарилась тишина, но не спокойствия, а предчувствия дурного, такая тяжелая, что придавила меня к стулу.

Воздух так пропитался сосновой отдушкой, что я ощущал едкий вкус, едва открывал рот, да и вонь блевотины других людей, которые побывали в этой камере до меня, не успокаивала желудок.

Бетонные стены — не шлакоблоки, которые соединяли цементным раствором. Нет, их возводили прямо на месте, заливая бетон в опалубку, в которой смонтировали арматурный каркас из стальных прутьев. Таким же был и потолок.

Воздух поступал в камеру через одну вентиляционную решетку, расположенную под потолком, через нее же и выходил. Ни один звук не мог покинуть камеру по вентиляционному каналу, а если бы проник, его заглушила бы машина, которая обеспечивала циркуляцию воздуха.

Повернувшись к мистеру Синатре, который сидел на третьем стуле, я увидел, что он наклонился вперед, уперся локтями в колени, закрыв лицо ладонями.

— Сэр, я действительно попал в переплет, — признался я.

Поскольку прикованная к столу лодыжка не позволяла мне подойти к мистеру Синатре, он подошел ко мне. Сел на стул, который ранее занимал Хосс Шэкетт, по другую сторону стола.

В потолке флуоресцентные лампы, утопленные в бетон, закрывала панель из белого, матового пластика, слепой глаз.

Единственным местом, где могли спрятать камеру видеонаблюдения, был вентиляционный тракт. Но в дырках решетки я не разглядел блеска объектива.

Учитывая жестокость допросов, которые чиф проводил здесь, жестокость, которую я в самом скором времени мог ощутить на себе, я не верил, что он вообще ее установил. Не мог не учитывать, что попади какая-нибудь видеозапись, разумеется, совершенно случайно, не в те руки, служебное расследование могло закончиться и тюремным сроком.

По той же причине я сомневался, что этот бетонный склеп оборудован подслушивающими устройствами. А кроме того, по разумению чифа, говорить мне тут было не с кем.

Самоуверенность с мистера Синатры как ветром сдуло, выглядел он крайне расстроенным.

Всю жизнь он был патриотом Америки, любил свою страну, и какая она есть, и за ее потенциал. План, о котором он услышал в этой камере, очень его огорчил.

В декабре 1941 года, после нападения на Перл-Харбор, «Голос» получил повестку, как и многие молодые люди. Но при прохождении медицинской комиссии его признали негодным даже к нестроевой службе и полностью комиссовали из-за родовой травмы — перфорированной барабанной перепонки. Потом он четыре раза пытался попасть в армию. Использовал все свои связи, которых хватало, чтобы его все-таки взяли на службу, но успеха так и не добился.